Yes, Anastasia

оставленные места
как старик, говорит, говорит
ветер в скрипе дверей, открытых на две стороны

молившиеся цунами
покинули тело земли
то ли убили друг друга, то ли спасли

+++
звери пришли на огни больших городов
гнутые бивни вспарывали картон
ноги топтали и ноздри искали кровь
тени скользили в сквозные дыры окон

демоны рылись во внутренностях машин
тонкие ногти ломали, достать не в силах
запах любовников, спрятанный под обшивкой
ржавой кареты, которая их носила

и голоса проплывали куда-то мимо
словно дельфины, спасенные от волны
ты уже умер, но я все кричу твое имя
с плазмы панели во всю ширину стены

Так и пойду я теперь, убитый
Пыльной дорогой длинной, за журавлиным клином
Через холмы и долины, всегда один

В дом, где крест-накрест окно забито
Песня вчера звучала, сегодня печаль встречает
Пахнет полынью, и нет ничего в груди

Стелется летний закат над кровлей
В строгом платке бесцветном, связкой корявых веток
Время метет углы да выносит сор

Так и пойду я теперь, бескровный
Лишь бы не звал обратно тот, кто лежит в овраге
Стонущий и тяжелый, с моим лицом.

гигантская женщина вытуживает Тайланд
леса пригибают голову, льются рыбы
отошедшие воды вбирает в себя океан
и благостный белый Будда глядит с горы

тяжелая и нежнейшая поступь слонов
немые любовники, инсталированные в закат
луна, что, качаясь, сияющей колеей
венчает мои золотые ворота в ад

картинки ходячие, новую встретив смерть,
изрезаны и перемешаны, ждут в руках
и наше молчание стало точней, чем серп
над рисовым полем склоненного старика

Здравствуй, Ама-ныряльщик, ловец камней.
Что тяжелей ожерелий, что носишь мне?
Лишь обещания, что не пойдешь на дно,
Если продам одно.

Слезы морей не стереть с обнаженных плеч.
Ты ловец красоты, которую не извлечь.
Движимый в каждой женщине, как в волне,
Преданный глубине.

Сколько жен ты имел, и сколько сменил имен?
Сосчитаешь до ста, и жемчужина станет мертвой.
Что холодней перламутра в моей груди?
Голос, который ответил ему - иди.

И уже не отнимет отлив, не вернет прибой.
Тот, кто однажды был для меня тобой,
Он ловец пустоты, которую не достать.
Я считаю до ста над водой. И еще до ста.

На тряпичных ногах, заплетающийся в словах
Лягушачьей кожей покрытый, больной, как Вакх
Слышу сквозь бред, что ангел в пустыне по нотам Ему поёт
Я плохой человек, но солнце моё встаёт

Сладострастье пристало к лицу, не стираю грим
Вопрошаю, кто я внутри, украшаю Рим
Чужеземцам любезно рассыпав себя, с мостовой соскребаю медь
Похмелье всегда приходит скорей, чем смерть

Там, где пролился божественный свет, сегодня лишь грязь и вонь
Солнечный блик на колене Нарцисса не греет мою ладонь
Ангел брезгливо скривился, но ложь размыкает мои уста
Так, кистью хлестнув по холсту, я схожу с креста

Изрытый червями Венеры, любовью изъеденный до кости
Поцелованный солнцем в лоб, чтоб меня спасти
С взглядом, жёлтым, как Тибр, и с зубами, раскрошенными, как мел
Обративший в ангелов всех, кто меня имел.

____

Хотела того из слуг, кто её не хотел
Падала с лошади, чтобы он её подхватил
Ждала его, руки держала на животе
Искала его лишь затем, чтоб сказать - пусти.

Не выдумав слова, я произношу любовь
Жажда Нарцисса, склонённого над водой
Жадный цветок, вместо жидкости пьющий боль
Всех отражений, где ни одного - с тобой.

Пасти каменных львов пожирают ночь
Жалость и горечь слов, не звучащих вслух
Я, королева, не смог бы тебе помочь -
Разве ценна любовь, если любишь слуг?

Крик обескрыленной птицы и скрип пера
Снова совсем не могу без тебя, my love
Я так люблю тебя, что не дождусь утра -
Я позабуду нас раньше колоколов.

Я беру тебя, прячась, как дети берут чужое,
Задыхаясь от смелости - как я смогла посметь?
Между двух гаражей, перепутавший ложь с любовью,
Ты с небрежностью хищника входишь в меня, как смерть.

Между нами - стоп-линии, раненный вой сирены.
Ты такой совершенный, с тобой я - один изъян.
Поцелуи трепещут на шрамах, и сшиты вены
Твоим именем, что на бумаге писать нельзя.

Так я вижу - ты слишком красив, чтобы просто тебя хотеть,
Я служу тебе, как божеству, ты мой тайный культ.
Я молюсь, чтобы ты подарил мне ещё одну битву, ведь
Представлять тебя - как револьвер приставлять к виску.

Помнишь - наше с тобой преступление снег покроет...
Разве в силах я так тосковать по твоим губам?
Я бегу в вечный город, смотреть на других - нескромным
Взглядом патрицианки, зовущей на ложе своё раба.

Это чувство, как голод - ему и не быть взаимным.
Это блюдо, что станет изысканнейшим из блюд.
И мне лучше бежать от тебя, а тебе лучше стать немым,
Прежде чем мы погубим нас, произнеся "люблю".

Тело женщины плачет - никто никогда не любил
этих рук, - и, считая, щелчки её пальцев
не вели за собою горячий испанский ритм.

Черноглазый цыган был несмел, он едва говорил,
потерявшийся в ливне, пропавший в её волосах.
От себя прогнала его голосом, будто пса.

Не любил этих рук - белокожих, окованных городом;
кто входил в её дом, всё равно выходил чужой.
Почему же теперь она каждым из них пропорота,
как ножом?

Может только кричать, задыхаясь, лицом в подушку;
по ночам она слышит воров, уносящих золото;
её тело меняет кровь, забывает голод;
она стала красивой, красивей себя, но лучше бы - ..

не любил этих рук

мир затянуло в воронку, что крутит меня внутри
я изгибаю пространство, где ты, я сужаю свои круги
диктофоны во мне помнят всё, что ты говорил
сигналы тревоги во мне повторяют - беги

Джек - совершенное тело, пират из кино
каждый твой жест полосует меня, как плеть
Джек, это жесть, я хотела бы просто стоять за твоей спиной
и незаметно касаться губами плеч

после - понять, победить, посадить на себя, на свою иглу
выпустив щупальца, всеми тебя обвить..
быть благородной, уехать, не тронув тонких надменных губ
Джек, это было признание не в любви

Не осталось уже ни людей, ни домов, в которых они бывали
Ничто не отбросит тень, всё становится танцем в единой мгле
Мой последний день на земле, и с собой унести я смогу едва ли
Этот яркий и страшный миг, равный сотне пустынных и сонных лет

Это смерть, это смерть заглянула в глаза мне, презрительна и брезглива
Это стражник мне вяжет запястья, но узника, узника больше нет
Мне так жаль - я мечтал не о том, и мечты не сбылись - а они могли бы
Я бросаю их здесь, на дороге, и медленный снег заметает след

Это белая дева рыдает, и чёрный наездник седлает небыль
Это крылья, что сложены, голос смычка, что истёрт на одной струне
Это храмовая пустота, пьедестал для того, кем не стал и не был
Это всё предлагает мне смерть, и мне нечего ей предложить взамен

Это гривы зверей или кроны деревьев в саду, куда не войти мне
Я разорван навстречу тому, что так скоро последует за концом
Я хотел бы найти тебя там, и я скалюсь, и силюсь промолвить имя
Но она зажимает мне губы, и я забываю твоё лицо

Бабка-вьюга мне пела бессловный, больной напев, в узких ставнях свистела, грозила клюкой во мгле. Мать бранилась с отцом, заливала слезами гнев, я лежала одна, одинёшенька на земле. Ножки мелко плясали, спелёнутые платком, и немножко тошнило от сладкого молока, тень от свечки, кусаясь, металась под потолком, сказка в мыслях текла, невозвратная, как река.

Я ждала, что однажды меня украдут Они, деревянные духи и тысяча тысяч рук, понесут через лес, вознесут до небес - и вниз; разорвав, залатают мне тело, и впустят в круг. Там, где синие птицы примёрзли навек к ветвям, где пытливые лисы в сугробах нашли приют, я услышу свой голос, которого не отдам, Они пляшут по кругу, и вьются, а я пою.

Ночь совиным крылом раскрывалась над головой, разноцветною явью ложился под ноги день. Пела я свои песни, да слышался волчий вой; люди шли стороною, чужие к чужой беде. И когда леденела гортань, и за душу страх крепко брал и держал, синим духом дыша в лицо, мать, за свечкой зайдя, уносила огонь в руках, знала - нет ничего драгоценней, чем детский сон...

Вот дверь, у которой мне нужно оставить оружие - сбросить наряд из павлиньих перьев, стянуть с пальца перстень с безвкусным ядом, сплюнуть мёд с языка. Из-под ног уходит земля; марионетка, сбегая из театра, не знает, как быстро устают тряпичные ноги, как подтачивает силы привычка чувствовать, как трескается от мыслей гипсовый лоб. Я оставляю у двери золочёную алчность, свечу уныния, камень гнева; горячку блуда, венок гордыни, дурно пахнущий цветок зависти; чревоугодие - толстые сладкие ломти. Всё это теперь не моё. За дверью я получу то, что хотела: зрачки из чёрного обсидиана, прячущие в себе смерть, и литое стальное горло. Я зажимаю подмышкой словарь, горе больше не сводит мне брови; здесь столько работы, что не до трагедий. Внимательный страж провожает меня поклоном.

Чтоб оказаться на небе, однажды ты сам превратишься в дым; люди разводят костры, и как знать, кто последний из нас войдёт, славя богиню, в высокий огонь, до восхода седьмой звезды выдохнув душу, как в вечность, в огромный рот.

Тело её горячо, и она между бёдрами нас печёт. Осень - краснеют ладони долины, в них капает кровь и жир. Бабка твоя говорит (ты не веришь старухам пока ещё): "Чтобы наесться, Она сотворила мир".

Это она сотворила коней и безгласых слепых возниц; рыб, почерневших от ветра - в глаза им продета стальная нить; женщин, что злились и грызли друг друга, когда их любил один; море, омывшее стены своих гробниц.

Что же, богиня, взгляни на народ, что умрёт по твоей вине. Помнишь, пустыню сжимала в горсти, и не знала, куда вести их? Знаю, что помнишь, но это не страшно, ведь нас не накажут, нет. Встань на колени, с улыбкой молись той, кто всех их тебе простит.

Нам повезло, и мы вовремя убрались с развалин генуэзской крепости, где брезгливое море каждой гримасой грозилось выбросить к ногам труп рыболова или торчка. Нам повезло - мы смогли оказаться втроем у обрыва, над которым вверху, в расцветающем небе, чёрные мёртвые петли в полёте чертили стрижи, а внизу, на узком песчаном отрезе пляжа, дурные от жары крымские боги обмывали моложавые тела, полоскали тряпьё в солёной воде. Там мы приняли на веру собственную красоту и бессмертие, обернулись персонажами сюрреалистической кинокартины: молодая супружеская пара, проведшая четырёхлетний медовый месяц чёрт знает где, её выцветшие волосы, загорелые сильные ноги и покосившиеся каблуки, его худое, по-европейски бледное тело и соломенная шляпа на спине, и ещё та молчаливая мексиканка, которую они всюду водят с собой.

Шагать, растянувшись, вдоль пыльной трассы, к огням богом данного города, к каменным баржам, к вину Меганом и дворовым собакам, к отключенной на ночь горячей воде. Мчаться, подхваченными случайным есаулом; обвинять, не понимая, целовать, образумившись. Чувствовать счастье и стыд, заполняя себя. Засыпать, целуя.

Майский жук умирает так: не пережив мая, на ступенях отеля Palm Beach, в сантиметре от каблука. Пустой и лёгкий, высохший изнутри. Я не могла бы полюбить Кипр, как любила Крым. Ты будешь всегда вторым, маленький брат-близнец, хоть ты и на славу развлёк меня.

Теперь же - два слоя соли на губах, два слоя пыли на щиколотках, рваные босоножки, ожог на прежнем ожоге. Южные боги были благосклонны, всё поняли так, как нужно. Не ждали нежности, не лезли под кожу, не силились сделать меня живой.

Джейми, знаешь, глаза у тебя, как у бешеного
ты всё вздрагиваешь, когда я тебя пальцем трогаю
как собака, которую били хозяева прежние
как еврейчик, которого немцы пытали током

Джейми, лежишь ничком, и торчком лопатки
как у военнопленного - выперли кости, чтоб жальче было
располневшей вдове, на солдатиков беглых падкой
/в ней, закупоренной, любовь столько лет бродила/

Джейми, мне долго придётся тебя вылизывать
оттирать от заразы всякой, от злых побоев
а на улице растерзали б тебя, как принца
в этих старых авто мужчины всегда по двое

Что дрожишь, жеребёнок Джейми, я не обижу
но и сам от старухи несносной ты носа не вороти
полижи мне живот, как щенки своей маме лижут
и потом - здесь две комнаты - можешь в любую из них пойти

я сплету свою песню из песен всех женщин, что плакали о тебе
из волос этих женщин сплету свою сеть и поймаю в неё тебя
этих женщин, что скованы сном, словно явью, в тяжелых одеждах бед
этих женщин, чьи мысли пусты, а тела скорбят

у отца моего было шесть дочерей, я была самой старшей из
наши толстые косы и яркие бусы лишали мужчин ума
мы смеялись и шили, пока наш отец на полях собирал маис
возвращаясь, он хмурился, глядя на нас - вы такие же, как и мать

солнце покрылось пылью
мир превратился в ветер
когда её душу выпил
горбун, игравший на флейте

у отца моего было шесть дочерей, превратившихся в женщин в раз
когда женщине скучно, ей нужно развлечься, придумать себе порок
тяжелы наши бёдра, и руки смуглы, и инстинкты проснулись в нас
и горбун, одержимый любовью флейтист, возвратился на наш порог

вниз опустилось небо
горло мне стиснул страх
спаси нас, Мария-дева
флейта в его руках

у отца моего было шесть дочерей, я одна сохранила честь
мои сёстры легли под проезжих портеньо, в бесценок отдав тела
только я, что зажала и уши, и ноздри, не слышала флейты песнь
Кокопелли, горбун, я не стала твоей, я любовь одолеть смогла

сильная - Бог свидетель
свобода моя, как поле
мир превратился в пепел
любовь одолела воля

у отца моего было шесть дочерей, но осталась лишь я одна
я наш дом берегу, убираю могилы сестер - самой старшей из
я живу в своём теле, тяжёлом, как чаша, не выпитая до дна
засыпая, я плачу, и плача, молюсь - Кокопелли, прошу, вернись

Ритуалы делают жизнь красивой. Босая и лёгкая, я гуляю по деревянным полам огромных, наполненных светом комнат, выпиваю чашку зеленого чая за стеклянным столом, съедаю плошку бурого риса, аккуратно перебираю фасоль. Это мой новый дом, и здесь я жду посвящения, здесь я воспитываю себя, жестоко и бережно, как чужого ребёнка. Обитая в пространстве идей и образов, населённом лишь теми, кого я сама впустила туда, я избегаю людей с голосами глашатаев, с мыслями ростовщиков, с руками барыг. Лишние достойны того, чтоб увидеть храм, но они никогда не находят дверей, и остаются лежать распростёртыми на пыльной земле, как нищие, ожидающие паломников. А те, кто мне нужен, однажды сами придут ко мне, успокоят ладонями спину и поведают то, без чего жизнь казалась лишь ожиданием. Тайны наполнят меня, и я рассмеюсь над собою прошлой, беззлобно. Простите же мне, что я так долго была глупа.

Я получила премию Паркера в номинации Литература. Спасибо за вашу отзывчивость.

В праздник принцессе не хочется знать, сколько лет ей осталось жить
Новая шуба в полста соболей, и никак не сносить позор
Мир леденеет, восстали до неба холодные витражи
Медлит, надменно ступает зима, превращая тела в фарфор

В святки гадают на имя, и первый прохожий тебе - жених
Солью посыпав кудели, крестьянки бегут из домов в метель
След от Великого Полоза золотом вспыхнул и сразу стих
Тесен корсет, как чужое веселье; принцессе пора в постель

Празднуй своё поражение, слуги ушли, никого в живых
Жди вестовых с того света, шей венами вензель на новый флаг
В полночь корзина подснежников будет в покоях стоять твоих
Что ты хотела - ребенка, мужчину, карету? Качай кулак..

Ангел её обмирает, прикованный в шаге от высоты
Белый цветок распустился под кожей - щекочущая пыльца
Смерть не найдешь ни в ларце, ни в яйце, ни в игле - только там, где ты
Видишь, стоит: руки матери, взгляд - отца.

Однажды мои вещи предадут меня: портьеры забудут о странствиях пальцев, паркет - о яблоках пяток, чашки - о чаяниях губ. Лишь зеркало будет смотреть моими глазами, изумляя каждую, кто в него взглянет. Однажды ты дашь ей мои ключи, мои фотографии будут гореть в её пальцах, а моё имя, всплывающее в разговорах, она постарается утопить, как в детстве топила котят в пруду. Мне хватает достоинства больше не стоять у твоей постели, всматриваясь в твои сны, но, как маньяк, я всё ещё возвращаюсь по простуженным коридорам в комнаты дома, который построил ты, вместо того, чтобы постараться быть счастливой в своём собственном доме, который построил снег. Впрочем, после жизни нам часто бывает скучно, и иногда мы приходим просто для того, чтобы убедить себя: ничего не случилось, времени нет, и вещи остались прежними.



( *** )

Она пела так сладко, горестно, и любила, и ненавидела,
Я боялась смотреть в лицо её, и хотела смотреть сильней.
Кто она, эта женщина с голосом птицы, с телом восточного идола,
Почему так желанно всё то, что я вижу в ней?
Танец грешницы, танец дервиша, и весь мир её - окружение,
Я стыдливо стою в отдалении, позабыв свои имена.
Кто она, эта женщина - демоном одержимая, или блаженная?
И могу ли я быть прекраснее, чем она?
Где мне взять хоть щепотку дерзости, пьяной страсти, самозабвения,
Чтоб пробить скорлупу, и трелями возвестить про свою беду?
Надоело смиренно жертвовать! Я уже приняла решение,
Я пригоршней монет ей под ноги упаду.
"Научи первобытной магии, жить под звёздами, падать ниже, и
Научи быть тобой!". И таким был ответ её:
"Приведи меня в дом ухоженный, усади на престол насиженный,
Подари мне своё, ну а я тебе дам своё..."
Стали цепи мои браслетами, зеркала мои стали лужами,
Вечноженственная, всех угодников обольщу!..
Она в доме моём живёт теперь, и милуется с моим мужем; я
Всё танцую в толпе - ученицу себе ищу.

От меня уходят не люди, а их имена. Осень свистит в дыру между рёбер, расписывает масляной краской бока, надрывает на сгибах, дёргает за язык. Безразлично, что протыкает меня, иголка или струна - пускай протекает ласковый красный сок. Течёт на восток, где солнце рождается сразу мёртвым, струится на запад, где мир открывается трещиной. Словарь повисает мешком у меня на шее, в картонных латах повсюду бреши. "Мы не поняли слов," - пробурчали люди. "Мы не поняли слов,"- прошептали травы. "Мы не поняли слов,"- промолчали вещи. Я живу на изнанке, но знаю: пока я пишу и теряю рассудок, на той стороне проступает рисунок, и именно там я веду свой красивый, смертельный турнир. И если я верю в себя, то мой мир - волшебный фонарь изнутри. А если не верю, то кто же посмотрит снаружи? Ведь он не горит.

внутри колеса

by 4uzhaya

просыпаясь, привычно сложу поцелуем губы
но что раньше звучало "люблю", застывает ложью
неподвижное небо всё так же лежит на трубах
новый день, как конвойный, подходит ко мне с изножья

новый день. замирая, лопатками в стену впиться
ноги азом раскинув, рассиживать на полу
вспоминать, как сводил к переносице брови в птицу
тёмный рыцарь, носивший под веками злую мглу

я хотела уплыть к тебе, брёвна вязала в плот
но хозяин воды свои реки замкнул в кольцо
и у ног - берег осени, переходящий в лёд
и зимою я под руку буду гулять - с отцом

ворожить по ночам - может, враг наложил заклятье
убеждать себя - может, не так уж ты был хорош
а в чулане мышином на вешалке виснет платье
что хотела надеть, когда ты наконец придёшь

***
я внутри колеса, и всё это однажды было
никого не спасти, никого не дано сберечь
я сто тысяч имён носила и все забыла
ради этих чудесных волос и сутулых плеч

отлетев к потолку, я смотрю, как она не сводит
с отражения в зеркале умных упрямых глаз
и на ней, как по мерке, то платье, что вечно в моде
платье мёртвой старухи. оно ей опять как раз

улетая, подумаю: хватит уже игрушек
ножек-ручек, напрасно поломанных божьих дочек
а потом посижу на ветвях, где другие души
и так скучно становится. боже. ещё разочек.

***
я хотела песен, но камни дерут гортань
я хотела смысла, да мысли как вшивый клок
я хотела крыльев - лопатки вспороли ткань
сказочка про небо, и в извести потолок

красною охрою покроют моё лицо
крупными стежками отец полотно зашьёт
и уложит в землю, головушкой на восток
поутру по кругу за солнцем душа пойдёт

жить и умирать
жить и умирать

значит, можно курить, не боясь, что кто-то заметит
хотя школьные стены теперь мне едва по плечо
лечь в ладони затылком, и слушать, как дышит ветер
и не думать о смерти, старательно думая ни о чём

мама, правда, те серые ангелы были чужими?
и в колодце, в котором поместится только один
я висел на руках, на крюках, на сиреневых жилах
я кричал в него - Господи!, он отвечал - пади..
но я выжил, и эта удача непостижима
я живой, все мои приключения впереди

я не сдамся, меня зовут Хиро, я сын Хиросимы
я иду к магазину, должно быть, там много всего
если я буду сильным, то небо останется синим
мама, правда ведь, то был колодец для одного?

я иду к магазину найти себе что-то к обеду
среди щебня, стекла, и камней, и раздавленных тел
мне так стыдно, как будто я что-то неправильно сделал

мам, скажи, я кого-нибудь предал, когда уцелел?

А изба моя к людям стояла всё время передом, я ждала в ней любви, но гуляла любовь по улице. Август с песней во рту проходил, не взглянул и на двери мне, вот сентябрь худой, и он тоже с другой целуется. Никуда не пойду, лучше свечки зажгу, и начну смотреть, как ликует от пламени кожа моя блестящая. А наутро угли по углам, только я не могу сгореть, ни в огне, ни в себе - то ли женщина, то ли ящерка.

То ли снится мне: сын заблудился и бродит по лесу, тихо плачет слезами горячими, да аукает. Только птицы ему отвечают его же голосом, только осень в руках деревянных его баюкает.

Только полночь готовит мне стол, приглашает к ужину, а на скатерти чёрной - обиды и обещания. Я не ем и не пью, дожидаюсь, пока мой суженый тронет двери, войдёт, поцелует меня в молчание. Дожидаюсь, гляжусь в зеркала, всё вокруг тех зеркал темно. А придёт - испугаюсь хлопот, да и сделаю вид, что сплю. И так стыдно с собою, как будто себя предала давно. И так сладко с собою, как будто я только себя люблю.

Но шаги ли услышишь, когда я пойду по твоим следам,
Когда страх разбежится морозными иглами по хребту?
Обо мне не гадай. Я неведома картам и колдунам,
Узнают меня только собаки дворовые - за версту.

Я беда. Моё имя сжимает, кривит в коромысла рты,
И не смыть его горечь, не сплюнуть небрежно под ноги в пыль.
Я иду, мои чёрные годы, как прорези глаз, пусты.
Я иду высоко над землёй, не сминая степной ковыль.

Возвращаясь с работы, отец видит издали - дом в огне;
Поутру к колыбели склонившись, немеет в испуге мать..
То награда моя. Это я целовала их в лоб во сне,
Это я отдала им всё то, что могла, и должна отдать.

Та, что крепко любила тебя, выбегала навстречу мне,
В ноги падала, в небо стонала, крестом осеняла дом..
Ну и где она? С мутной улыбкой лежит на холодном дне,
Там, где мёртвые спины зверей каменеют, покрывшись мхом.

Но шаги ли ты слышишь? Глаза ли чужие в окно глядят?
Когда тени отходят от стен, когда сердце стучит сильней,
Я руками бескровными шарю в ночи. Я ищу тебя.
Так беги, если знаешь, куда. Я уже у твоих дверей.

Джонни-бой, я пишу тебе с проклятой Богом и всеми святыми земли,
Что пропитана кровью и потом своих сыновей до могильного дна.
Воздух чёрен от смога, и пробки, как тромбы, и ноги всё время в пыли,
А у ночи торчит из кармана пустая бутыль. Даже ночь - бедна.

Джонни-бой, у тебя было сердце. Ты лучше двуногих одышливых псов,
Что мне пялятся в рот, примеряя в уме, как там будет смотреться их член.
Это Мехико-сити, и каждую ночь я ложусь под его мертвецов,
Чтобы после блевать, сотрясаясь спиной, утираться, вставая с колен.

Белым людям нет дела до древних руин, им милее дрянной кокаин.
Брухо знают - средь них не найдётся того, кто б с пелёнок не стал подлецом.
Но я верю, что ты-то любил меня, Джонни. У нас такой славненький сын!
Жаль, что я не запомнила номер машины. Ты был бы хорошим отцом.

Мой мальчик, я стану подарком тебе. Это просто:
средь ночи, под ёлочной лапой, в канун Рождества.
Раскроешь цветную обертку неспешно, как взрослый,
и только от счастья чуть-чуть зазвенит голова -

в тональности с песней оживших серебряных ложек
(которым их бархатный гробик вот-вот отворят).
Я буду дороже тебе, чем твой финский всамделишный ножик,
в каникулы - до тринадцатого января.

Вернёшься с потешной прогулки в заснеженной шубе -
и сразу какао, и ноги лениво под плед -
тогда зазвучит для тебя механический Шуберт,
и я закружусь в ритме вальса, которого нет.

А в сумраке спальни (как хочется стать настоящей!)
целуя преграду, что между тобою и мной пролегла,
прошепчешь мне что-то - и мир мой опустится в ящик,
где стопка тетрадок за четверть, и вечность, и мгла.

Солдаты идут штурмовать баррикады из Лего,
доказывать верность тому, кто капризен и мал.
И в шаре стеклянном, под жгучим нетающим снегом,
лежит танцовщица, которую он целовал.

Говорили, его постель порастает мхом, и коса его светлая с сорной травой сплелась. Говорили, бесчувственно тело его - хоть пляши на нём. Говорили, что больше не встанет великий князь. Он лежал, ощущая затылком любовь к земле, пустоглазый, прозрачно-немощный, как святой. На востоке горели крепости, дым чернел, подползала смерть - он не мог шевельнуть рукой.

В изголовье бессонном цвели восковые огни, тонкий сумрак стелился по полу, лежал в углах. Горевала жена, и склонялась в усталой тоске над ним, и пыталась спасти его собственной болью - да не могла. Неустанно молилась, и колокола звонили, и кликуши стонали, что скоро беда прибудет. Только князю не стоны были нужны, а силы - как и Богу не слуги были нужны, а люди.

И случилось однажды: она поднялась с колен, повелела повсюду унять колокольный звон. И сказала: того не спасти, кто себе же и сдался в плен. Быть ему мертвецом или мужем - решает он. Поскакали гонцы через вдовью сухую степь, по обветренным скулам далёких пустых холмов, понесли во все стороны слово её: остановим смерть, если каждый для этого сделает всё, что мог.

Принялась за шитьё, аккуратно и ровно легли стежки, и закончив, уснула спокойно, к подушке щекой прильнув.
А наутро очнулся великий князь, сосчитал полки, попрощался с женой, и ушёл на свою войну.

Уходило лето за леса,
забирало солнышко с собой,
оставляло мысли да печаль.

Уходила девушка скучать
вечерами в поле далеко,
волосы рассыпав по плечам.

Думала о чём-то о своём,
собирала камешки в ладонь,
и перебирала имена:
не хотела жить с собой вдвоём,
оставалась в поле дотемна.

А вокруг ходили чудеса,
собирали слёзы в решето,
васильками прятались в траве.

Детские смешные голоса
говорили шепотом о том,
что теснилось в светлой голове:

"Не терзайся, позабудь печаль,
сразу полюбить не торопись.
Не ходи к чужому сгоряча,
своего любимого дождись -
мы тогда родимся у тебя.

Сделай, мама, чтоб мы родились.."

И печаль, задумавшись, плыла
колокольным звоном над рекой.

Красотой спокойною светла,
возвращалась девушка домой,
своё счастье за руку вела.

а выгляжу я приблизительно так.
by summer_sandra.

ну а лето такое - обняться и не дышать
под мостом возле старой помойки сидит клошар
гладит спинку кошачью болезненно тонкой рукой
он вчера, как на грех, подобрал с мостовой
лихорадку в случайном свёртке - казалось, там хлеб

-как ты думаешь, кошка, возьмёт Он меня в подмётки?
кошка фыркает: что мне за дело. пойду за селёдкой
на Сент-Оноре

лихорадка приходит ночью к его изголовью
незаметно целует в покрытый испариной лоб
(это чувствуешь, будто бы в кость забивают гвозди)
кошка видит её насквозь, говорит между прочим
- ты не зарилась бы, дорогая, на добрых людей
не была бы бесплотной - не ушла б от моих когтей!
лихорадка в ответ хохочет

кошка думает: ладно бы, карма, дожди, жандармы -
от своей доброты он, похоже, совсем ослеп
этот мальчик и прошлую жизнь провисел под мостом в петле
за чужие грехи
а кого я любила сама, не считая селёдки?
что же, струшу сейчас? девять жизней - и лишь одна тень
да и та подыхает в полдень...
ну что же, вперёд
а не то он умрёт ведь

лихорадка приходит ночью, шаги тихи
со стены ей на спину кидается чья-то тень

***

над Парижем чаинками чёрные птицы кружат
под мостом
кошка маленькой каменной пастью скалится в синь
вдоль по берегу, руки в карманы, гуляет клошар
Сена после болезни стала казаться ещё красивей

да и лето такое - обняться и не дышать

 спасибо Саше,summer_sandra, за чудесные кадры

Я - химия; я превращение слова в олово, в безногих солдатиков, марширующих через сны. Мне нужен мой кайф, я ночами скриплю зубами от голода, и зубы наутро - источены до десны.  Все химики мира трудились над этой формулой, забыли про щёлочь: и, вены тебе губя, я жгу твою кровь, пока ты мою гладишь голову. Какую любовь ещё я не превратила в яд?

Ты любишь, наверно, не эту, что взглядом фарфоровым морозит мгновения, носит, стесняясь, свинцовый нимб. Я вирус, и я размножаюсь стихами, спорами, стучу телеграммами, сплю почтальонами под дверьми. Ковровыми змеями заползаю в квартирки картонные, и, греясь в одной груди, замышляю, кто будет next. Я заражена, и мне кажется, ты не спасёшь меня. Какую любовь ещё я не превратила в текст?